Берденова Л.А.

 

Я родилсь в Элисте в 1939 г. Папа был директором МТС в Башанте, а мама - фельдшер. Мы жили бабушка, гага - папина младшая сестра, мама и нас две дочки. Папа очень ценил мать, за то, что мама в этих нечеловеческих условиях всех сохранила.

Мы выселялись из Башанты. Я помню, мама привязала корову к дереву. И мы еще не отъехали, а русская соседка пришла, отвязала и увела ее. Еще я помню как мы ехали в телеге и, я помню над нами низко летали немецкие самолеты и у одного летчика был расстегнут шлемофон. Прошло много лет, и я у мамы спросила. Это мне во сне было? - не это была правда, неужели ты помнишь? Благодаря Нямиш Шургановне, которая как партийный работник знала, что мы будем выселяться, она успела нас предупредить, мы смогли зарезать теленка и засолить мясо, собрать теплые вещи. К нам попало два очень хороших солдата. Они нас не торопили и говорили, вы знаете как холодно там. Берите как можно много теплых вещей. И мама с тетей собрали все одеяла, все теплые вещи связали. А вот от многих я слышала, что солдаты выгоняли прикладами и не давали ничего взять. Благодаря благородству таких солдат, мы приехали в Сибирь живыми, хотя и мерзли и голодали. Я помню, как останавливался поезд и умерших выбрасывали за ноги - за руки в голую степь. Старшие, как я помню, не плакали, просто молчали. Многое в памяти стерто, кажется, что весь ужас мамы и бабушки невольно передавался нам. Тем более моя старшая сестра была пугливая и боязливая.

Как приехали в Сибирь, не помню. Но очень хорошо помню эпизод, что мы, дети, сидим на бревнах, и в этой избе русские сбивают масло и нам вынесут пахту в чашке. Хотя пахта была нужна им самим, они хотели подкормить калмычат и нам выносили. Очень хорошо помню, как русская соседка брала меня в кино, и я сидела у нее на коленях. Был журнал, в котором обсмеивали Гитлера, весь зал так хохотал, и я хохотала вместе со всеми. Я спрашивала почему смеются? Она мне объясняла  – видишь, Гитлер сидит на дереве и падает, потому что дерево подпилили. Помню, как когда приходили похоронки к русским, женщины не плакали, а выли. Нас детей, начинало колотить, и кто-то из взрослых нас прижимал к себе и говорил счас-счас, она перестанет.

Может, к нам так хорошо относились, потому что мама была фельдшер. А что приносили за то, что она лечила? Три яйца, кусочек масла, кусочек сала, ведро картошки – кто что мог. Может, благодаря этому мы не погибли.

Мама шла в деревню и попала в пургу. За ней гнались волки. Под конец она отбивалась от волков снежками. Последние километры она просто ползла до самого дома. Пурга в Сибири – что-то страшное. Она обморозила ноги. На ногах были валенки, а оттого что она ползла, все задралось и у нее на обмороженных местах остались шрамы. Я помню, что приходила соседка и приносила гусиный жир смазывать обмороженные места.

В фельдшерский пункт, я помню, часто приносили золотушных детей, и калмыцких и русских, мама пинцетом доставала из ушей червяков. Я помню, мы ходили в лес за малиной с керамической посудой. Однажды, когда мы собирали малину и кто-то крикнул – медведь  в малине. И мы как все побежали и побили кувшины – нам всем дома попало. Другой посуды не было. Алюминиевая посуда – только молоко вскипятить, сварить.

Я помню, бабушка была старенькая, но всех выгоняли копать картошку – и стар и млад. Бабушка копала и я около нее была. И вот вбежал волк. Я помню, встретилась глазами с этим волком. Но его картошкой закидали, он убежал.

Детский сад работал и сестра моя ходила с большим удовольствием. Она приходила вечером и говорила: нам давали манную кашу, нам давали булочку. А я сбегала. Мне несвобода никак не нравилась. Я оставалась с бабушкой. Бабушка в конце концов настояла и меня перестали силком забрасывать в садик. Бабушка варила на всех, еще у нас была корова. Она говорила, идет корова, готовь кружку. Первое молоко я должна была пить. Может мое здоровье оттуда. Я носила молоко бесплатно русским соседям. У них было много детей, они даже зимой босиком бегали. Им все соседи приносили.

У сестры был нагольный тулуп. Внутри овчина вся стерлась. Какой же это тулуп, если у него внутри овчины нет? А Валя ходила в нем в школу. Никакий тетрадей не было, они писали на полях газет и между газетных строк. А я пошла в 47 г. во Фрунзе, у меня уже была тетрадь.

Война закончилась. Помню, как отец вернулся из армии. Он был в городе Чкалове, сейчас это Оренбург, он работал в конструкторском бюро военного завода. Он был младший лейтенант. Когда отец показался, я играла во дворе. Я сразу догадалась, что это он, хотя его лицо уже забыла. Папа принес в сумке две аллюминиевые кастрюли, полные печенья. Я никогда не видела столько печенья. Конечно, жизнь в доме изменилась. Папа был, конечно, страшно растерян, что он вынужден жить в колхозе, должен выгонять корову по утрам в стадо, ходить в фуфайке и кирзовых сапогах. Ну а потом он стал слышать, что в Омске на одном из больших заводов калмык Шарапов работает главным инженером и ходит в шляпе. Он договорился  с комендантом и поехал.

Жена Шарапова не пустила отца в квартиру, ее тоже можно понять, - все калмыки шли за помощью. Отец сказал – мне ничего от него ничего не надо, только переговорить. Вы только скажите на каком заводе он работает и где его можно встретить. Отец ждал несколько часов когда закончится смена. Вышел высокий красивый калмык, в пальто, белом кашне и шляпе. Они познакомились и когда он узнал, что отец закончил Московский институт, сказал: вы должны со всеми бумагами и дипломами пойти в военкомат. Эта встреча оказалась спасительной. Отца направили инженером.

Папа был демобилизован в 46 г. и ему предложили на выбор три города: Чимкент, Алма-ату и Фрунзе. Он выбрал Фрунзе. Папа был специалист. Он закончил Московский институт сельского машиностроения, а мама закончила Москвсоке медиционское училище. Он работал в конструкторском бюро машиностроительного завода главным инженером. Кто-то ему позавидовал, и написали в горком партии, что спецпереселенец занимает такую должность и его сняли. Его перевели на маленький ремонтный завод, на котором он был главным инженером. Все-таки специалистов после войны не было, поэтому даже спецпересленец ценился. Тем более отец был умный, сдержанный, энциклопедически образованный. Отец был изобретатель. Много получал премий. Сам собирал радио и состоял в обществе радиоизобретателей Фрунзе. На 7 мая – день Радио - всегда он получал премию, которую всегда отдавал мне.

Я хорошо помню голод 47 г. В доме не было ни крошки хлеба. Мы все сидели у окна, и ждали отца, который пошел на рынок. Он купил буханку хлеба за 200 руб. Это были большие деньги. Мама резала хлеб на кусочки и распределяла – это на сегодня, это на завтра, это на послезавтра. Это была смена денег в 47 г. Не давали зарплату. А потом все наладилось. Отец получал карточку ИТР – инженерно-технического работника. Иногда была рыба, иногда колбаса, иногда конфеты. Это была не рабочая карточка, а инженерная. И мы тогда жили.

Очень хорошо помогали евреи. Папин сосед Ягудин Яков работал на мясокомбинате. Столовая там была замечательная. Я ж была маленькая. Он договорился, что бы я приходила с судками, три кстрюльки вместе - он меня на проходной встречал. И он мне наливал в эти судки. Когда он выносил мне судки, мужчина на проходной отворачивался, вроде он не видит. Я шла дорогой и это так пахло, что слюнки бежали! Настоящая была еда. Не то, что там кусочек мяса на целую кастрюлю. Все-таки я терпела, приносила домой и бабушка разбавляла, и у нас был полноценный обед.

Потом когда мы жили уже более-менее, как-то мы были у него в гостях. Они жили в очень хорошей квартире. Пришли, папа выпил с Ягудиным по стопочке водочки. Была килька мелкая и нарезанный черный хлеб. Папа закусывает и мне дает, я на полу играла. А потом он говорит, ну проходите, ужинать будем. А мы уже с папой так хлеба с селедкой наелись. Мы не понимали, думали, что это вся еда. Оказывается, что был еще стол накрытый.

По соседству жила семья ленинградцев Кузнецовых. Он был главный конструктор завода. Это была такая высокая интеллигенция. Благодаря ему я узнала очень много вещей. Вот он идет на завод, а я иду в школу. Мы с ним встречались на углу. Я ему: Здравствуйте, Иван Кириллович. А он снимал шляпу и мне, такой мелюзге кланялся. Пока я не проходила, он не шел дальше. Я приходила домой и говорю папе – на улице такой холод, а Кузнецов шляпу снимает. Папа сказал – потому что он воспитанный.

Его сын Валера и сын чехов Майстраков, ходили в брюках гольф. Местные русские ребята избивали их, они были дети рабочих и это их раздражало. Один раз я Колю Майстрака просто спасла. Я влезла в кучу, всех раскидала и, я так визжала и царапалась по-страшному. Ребята сказали, ну ее, она враг народа. Несмотря на то, что была маленькая, дотащила его до дома. Мне было 7 лет, я была крупненькая, и он толстенький. Между нашими домами была калитка, и я боялась их немецкой овчарки Пальмы, но тут не испугалась ее. Потом он уехал в Америку.

На всю школу кроме меня и сестры других нерусских не было. Все были русские. Мы были одеты хуже других, но тогда все ходили в форме. Коричневое платье, черный фартук. В праздничные дни – белый фартук. И носили нарукавники, чтобы шерстяное платье не снашивалось. Из-за нарукавников нас называли мясниками. Мы не различали. Единственное потрясение я перенесла, когда в 4 классе нас весь класс пригласила на день рождения Наташа Юсупова, дочка директора завода. У них был большой дом и огромный сад, беседка, красиво севированный стол. Мы все, прежде чем зайти, мыли руки, нам подавали белейшее полотенце. Когда мы сели за стол, и увидели такие красивые вещи, никто не отваживался начать есть, потому что большинство были из рабочих семей.

Нас в начальной школе кормили. У нас у каждого была в уголке аллюминиевая миска и ложка. Приносили кастюльку, в ней  похожую на суп, там бурда такая. Наша учиттельница Нина Тимофеевна Кузнецова ходила между партами и смотрела чтобы все поели. Суп то мы были вынуждены, а хлеб каждый хотел сохранить для младших братьев и сестер, а я – для бабушки. Стоило ей отвернуться как этот кусочек хлеба исчезал в кармане, и она спрашивала Лида, ты уже съела? – да уже проглотила. Подкармливали нас, потому что знали что мы очень голодные.

Учителя относились просто великолепно. Я хорошо помню Светлану Михайловну. Меня всегда выделяли, сочинения мои были хорошие, хотя почерк был плохой. Мне мальчишки решали контрольную по математике, а я им писала сочинения. Я успевала на диктанте проверить свой диктант и их диктант. Никогда учителя никаким намеком не давали понять что я спецпереселенец.

У нас в классе была настоящая дружба. Мы помогали друг другу  - огороды полоть, поливать, ухаживать, если кто из родитедей заболел.  Я не была изгоем. Я была старостой. Может, в классе, даже и не знали какая у меня национальность – никого это не трогало.

Пока была живая бабушка я с ней ходила в магазин, она по-русски не разговаривала. Когда она умерла, я как слышала калмыцкую речь, со мной была истерика. Как так, бабушки нет, а по калмыцки кто-то говорит. И при  мне перестали говорить по-калмыцки. И постепенно я забыла калмыцкую речь сама. Вспомнила только, когда пошла работать в интенсив. Тогда моя разговорная речь вернулась. А старшее поколение – другие – только по-калмыцки говорили.

Я, например, не слышала слова Будда. Теперь я понимаю как бабушке было трудно. Она никогда при мне не молилась, хотя у нее были четки. Она ждала, когда мы уснем, чтобы помолиться. Теперь я понимаю, каково ей было, никогда вслух не молиться и не произностиь молитвы вслух. Она берегла нас, боялась, что мы можем сказать в школе, и нас не примут ни в пионеры, ни в комсомол. Тогда же из религиозных семей не принимали. Ом мани падме хум говорила, Хяярхн говорила, сердилась - Тенгр, цок, говорила. Но никогда ничего не просвещала. Я никогда не подозревала, что есть такой бог как Будда. Я дружила с русскими, и ходила с ними в церковь, отмечала Пасху и другие религиозные праздники.

Мужчинам было труднее найти работу. Если и находилась, то это была очень тяжелая физическая работа. Хотя и женщины работали на лесоповале. Гибли все в основном на лесоповале – и женщины и мужчины. Хоронили бесконечно. Мою тетку должны были отправить на лесоповал, ее дядька выручил, устроил водовозом. Это тоже нелегко, но не лесоповал.

Самое горькое – когда я узнала, что мы спецпереселенцы. От меня родители долго скрывали, я понятия не имела, что они ходят в спецкомендатуру, что они отмечаются. Я не знала долго – до класса шестого. И узнала случайно, задали при мне старшей сестре Вале был задан прямый вопрос – ты ходила в комендатуре? И тогда я стала спрашивать – в какую комендатуру? Валина подруга – немка, спецпереселенка стала с Валей шептаться и я услышала. Это было самое горькое. Ну чем я от других отличаюсь. Я что, шпион? Что я могу делать, почему я спецпеселенец? Я такая же пионерка. Но я никому в школе не сказала. Это вытравить из души нельзя. Хотя Доналл (кто такой объяснить) на международном семинаре сказал – какой вы народ замечательный, вы всё простили. А мой народ, не может…

А в Киргизии не дразнились, но иногда за спиной я слышала: она – дочь врагов народа. В Сибири на это не обращали внимания, потому что там было очень много ссыльных. Но и в Киргизии было много ссыльных. Со мной в классе учились только две чешки. А в классе старшей сестры половина класса были чешки. Мы хорошо знали чешский язык, разговаривали с ними, песни пели. Через год после смерти Сталина им разрешили вернуться. Они в 54-55 г. уехали из Фрунзе.

Когда умер Сталин, мы три дня плакали – было всеобщее горе. В школьном вестибюле стоял гипсовый черный бюст Сталина, на руках к него знаменитая киргизская девочка Мамлакат, которая преподнесла ему цветы. Тогда считалось это всеобщим горем.  Дома никак не комментировали.

Я не чувствовала себя хуже других. Мы жили в русском районе. Там, где мы жили, в том районе жили рабочие и служащие, эвакуированные из украинского города Бердянска, потом это был город Осипенко. Они привезли все цеха, всех рабочих. Они были сами оторваны от родных мест и очень хорошо относились к нам. Я в школе училась, и у меня были чудесные друзья. Я не чувствовала барьера. В Сибири тоже русские очень хорошо к нам относились, подкармливали, помогали как могли.

О том, чтобы кому-либо нравиться, об этом не было и речи. Я была чужеродная. Во мне видели не девочку, а товарища, друга, начитанного человека. Я читала запоем. До 12 лет я прочла почти всю русскую и европейскую классику. Мы дружили большой кампанией. Валя Коробейникова, Тома Зайцева, Галя Кравченко, Володя Путников. Единственный, кто ко мне относился как к девочке, это мой сосед Володя Суменко. Но мы с ним дружили с шести лет. Я по-детски ему жаловалась: все дружат, а мне никто дружбу не предлагает. Он всегда говорил мне, Марфута, ты не обижайся на них, они не понимают что ты красивая и хорошая. Володя меня жалел и говорил: ты же мне нравишься, что тебе еще надо? Это был единственный человек, от которого я могла такое услышать.

Я знала, что ни киргиз, ни русский моим мужем стать не может. Киргизы мусульмане. Они вели себя совсем по-другому. В те годы чтобы женщина-киргизка где-то общалась, такого не было, они жили очень закрыто.

В пионеры я вступила, и мне ничего не говорили, потому что уже Сталина не было. К нам очень хорошо относились ссыльные чеченцы. Мы жили в Пролетарском райне, а они жили в – Кызыл Аскере. Они жили компактно. Целый район чеченцев. Узнав, что я калмычка, они ко мне очень хорошо относились. Вот например, мы идем с вечера и встречали чеченцев, которые снимали с рук часы. Я шла с двумя подружками. У них часы были, а у меня не было. Когда часы снимали, я была с краю. И когда очередь дошла до меня, они мне говорят – кызымка, часы. - Я тебе не кызымка, а калмычка. – Да ты что! – Я такая же как и вы. Они вернули часы и нас проводили. Хотя мы всю дорогу шли и тряслись как зайцы. При девочках я не могла сказать спецпереселенка, они об этом ничего не знали.

Сказать, что киргизы боялись чеченцев, не могу,  они жили в других районах - а русские чеченцев боялись. Это было. Я инстинктивно понимало, что они такие же спецперселенцы как и я, и что они хорошо ко мне относятся. Мои одноклассники никогда не произносили этого слова.

В 7 лет, когда я пошла в школу, меня предупредили родители, чтобы я никогда ни с кем не связывалась, ни с кем не обсуждала, почему мы тут живем. Об этом говорила не мама, которую я могла ослушаться, а папа. Папа был непререкаемый авторитет. Раз он так сказал, я не могла. В Киргизии жили и другие калмыцкие семьи: Сельвины, Пюрвеевы, Хазыковы, Илишкины. Больше всего мы дружили с семьей Пюрвеевых. Благодаря Джангару и Мингияну Пюрвевым я стала интересоваться изобразительным искусством. Они на всех выставках всегда побеждали – делали картины, статуэтки, вообще были очень талантливые. Их очень уважали в школе.

После смерти Сталина калмыки стали собираться. А до этого боялись, не собирались.

А когда впервые по радио прозвучала калмыцкая музыка., пела Бова Колпаковна Пюрвеева пела вживую. То мы по радио слышали и как все рыдали. Я никак не могла понять, что это такие большие дяденьки и тетеньки так рыдают. Она пела Актюбин гол и Хаалга. Ни одной веселой песни я тогда ни слышала.

Взрослые при нас никогда не обсуждали за что выселяли. Папа сказал – никогда об этом не спрашивать. И с нами не обсуждали – оберегали, потому что боялись, что у меня будет чувство протеста, возмущение, что мы можем выступить на комсомольском собрании. С мамой еще можно было поспорить, а с отцом даже речи не было, чтобы с ним поспорить.

Самое яркое воспоминание  за 13 лет – что можно ехать домой. Почему-то никто не говорил в Калмыкию, а все старшие говорили – домой. Хяржянявидн. Домой.

Отец входил в оргкомитет который занимался восстановлением республики. Он был на приеме вместе с М.Нармаевым,  О.И.Городовиков был уже пожилой человек, немного со странностями. Время от времени говорил Ворошилову: помнишь, Климка, как мы задницы натирали на лошадях? Ворошилов очень хорошо отнесся к ним. Они подготовили справку. Писал все один отец, потому что у него был очень красивый почерк. И все документы заполнял он. Тогда они посмеивались, вот сочиняем вместе, а посадят одного Берденова, писал то ведь он. Доля его в восстановлении республики есть, но он был очень скромным.

Я училась в 10 классе, мне надо было доучиться. Я закончила 10 классов и мы поехали в Москву поступать. Я писала стихи, статьи в газету. Взяла с собой эти стаьи и стихи из Совесткой Киргизии. Я посмотрела, какой большой конкурс был на журфаке МГУ. Всего принимали 25 человек, я позвонила отцу и он меня направил в Ставропольский пединстиутут.

В связи с тем что в Ставрополе не было лиц монгольской внешности, нас называли косоглазые, узкоглазые, широкоэкранные. Очень задевало это. Было очень обидно, и мы старались по одному не ходить по улицам. Мы никогда не отвечали. Тогда просто могла завязаться драка. Мы не давали нашим мальчишкам отвечать. Ребята были очень горячие, у все комплекс неполноценности. Многие ходили в спецкомендатуру отмечаться и любые замечания они воспринимали в штыки. Нам приходилось просто сдерживать мальчишек. Мы говорили: не отвечайте, их много, а нас мало.

Я когда училась в Ставрополе, у нас учились чеченцы на курсе. Узнав, что я калмычка, они  и они сочувствовали, жалели. Вот в студенческой столовой, например, моргнут, становись впереди. Жалели, сочувствовали, проявляли защиту. Не дай Бог, чтобы при них меня обидели.

В Элисту я приехала ночью на автобусе из Дивного, и утром посмотрела в окно и первый вопрос, который я маме задала: А где горы? – Потому что во Фрунзе в какую сторону не посмтри, везде горы. - А тут нет гор, тут степь. - А как же жить без гор? – А где же речка? Фо Фрунзе – Аламединка, Аламча, такие чистые. Очень красивая природа. Горные рощи, арча – киргизский можжевельник, много змей, воды, арыки. Я помню как мне было очень странно что у нас такая такая скудная растительность. Она до сих пор поражает. Мы по роду работу часто ездим по школам республики. Когда едешь в сторону Цаган-Амана и Лагани и нет ни поселков, ни деревень. Такое чувство охватывает, что никого кроме нас в мире нет. Ощущение жуткое.

Когда я приехала в Элисту в папин двор – на Леваневского, 23, я услышала, что он подметает двор и поет. Я никогда в жизни не слышала, чтобы он пел вообще. Я спросила мамы –  а что отец поет? – Мама сказала коротко, потому что он дома. Война, Сибирь, Фрунзе – всезде он был спецперпеселенец, а теперь он дома. Постепенно понимаешь, что пережили родители. Благодаря им, что они стояли спиной закрывая нас, мы не сломались. А сколько наших ровесников сломалось, ища справедливости, которую найти нельзя.

Папа очень дорожил дружбой. Все дорожили дружбой. Папа умел дружить, вот  - с Кузнецовыми. Мама дружила с Василенко, их дочка к нам приезжала техникум заканчивала. Они были как родственники. Много переписывались. Папа в последнее время преподавал во Фрунзенском сельхозинституте. У него почти готова была диссертация, он все бросил чтобы быстрее вернуться домой.

В эти 13 лет было очень много отрицательного. Это было так унизительно. Это настолько страшно, что весь народ объявлен врагом. Не весь народ, а каждый чувствовал себя обвиненным. С другой стороны много было положительного. Те, кто выжил, очень многому научились. Вы посмотрите, какие сейчас калмычки хозяйки. Какие они соленья, салаты закатывают на зиму. Как они прекрасно готовят, как одеваются. Какие дома, какой порядок. Конечно, мы половину населения потеряли, но те, кто выжил, много ума набрались. В большинстве своем на 80% это европейские люди. Нет ничего абсолютно отрицательного и абсолютно положительного. В этом мире все относительно.

Я рассказываю о Сибири детям иногда. Не целенаправленно, а к слову, а к месту. Меня больше всего заботит, чтобы мои сыновья и племянники знали историю своего рода. Что со стороны отца Берденовы участвовали в Отечественной войне 1812 г. Что со стороны матери Бадмаевой Б.М. в роду женщины были златошвейки, такие рукодельницы, что жили очень богато. Какая хозяйка моя мать была, как моя мать как готовила. Вот говорят, калмыки ничего не умели. Они ж на Волге жили, в Калмбазаре. Какие они были хозяйки, какие чистехи.

Конечно, часть калмыков очень строго держится за старое. Мне одна учительница из технического лицея рассказала, что они живут по соседству с родителями. Так свекровь без конца заходит и проверяет, чтобы я мужа ничего не заставила делать.  Потому что залу кун не должен выполнять женскую работу. Сказать, что стопроцентно мы европеизировались, конечно, нельзя. Многие так держатся. Постепенно все поймут, что если неправильно воспитаешь мужчину в доме, он потом погибнет. Мы видим это. Мы видим как много калмыков спивается, потому что к жизни не приспособлены к жизни. Дух сломлен.

Не все я рассказываю своим детям. Им и так тяжело. В нашей стране какой расизм, какой национализм махровым цветом цветет. И добавлять детям свои комплексы, свои обиды – никак не хочу. Поэтому я стараюсь рассказать им положительное. Хочу, чтобы они могли гордиться своими предками, как уважали деда, как любили маму. Какие вузы закончили мои родители. А то, что мы были унижены, это они и сами понимают. Мои сыновья в восторге, что их дед восстанавливал республику.

В 1984 г. мой сын женился. В один день было две свадьбы. Однокласснику бабушка дарит дом, а отец - машину. Они же никуда не перезжали, ничего не теряли. Мы поехали в Сибирь, все потеряли, из Сибири переехали во Фрунзе – мало что могли взять, и из Фрунзе - сюда. Мы только становились на ноги. Конечно, дать было нечего, кроме того, что он учился, я тянулась его, учила в институте. Сейчас кто сумел раскрутиться, калмыки уже дарят машины.

Я должна сказать, что чем старше становлюсь, дороже Калмыкии ничего. Я объехала всю страну благодаря тому, что советская власть каждые пять лет направляла на курсы повышения квалификации. Я была в Кемерово, Иваново, Риге, Астрахани – и вроде относятся везде неплохо, но дом есть дом. Здесь меня никто не посмеет ни взглядом, ни словом, ни унизить, ни задеть. Он очень сильно рискует.